Узелок. Глава 6
Важный разговор
Очнулась она уже в постели, раздетая, с градусником под мышкой. Надежда Тимофеевна распекала Валю:
— Всё твои освежители! «Воняет, воняет!» В них гадости столько, в этих освежителях!
— Нет, — слабо ответила Тоня. — просто усталость, стресс… Освежитель я не заметила.
Надежда Тимофеевна взяла у Тони градусник, посмотрела.
— Температуры нет, — сказала она.
— Конечно, нет, не с чего ей быть, — ответила Тоня. — Это стресс, усталость. Понадеялась на тренированные ноги, а они тренированы в помещении, не по жаре и не по битому асфальту, — Тоня вымученно, слабо улыбнулась.
— Ты что, так долго шла?
— От вокзала, — вздохнула Тоня. На такси денег не было. Четыре часа шла!
— А ты поела хоть? — спросила Надежда Тимофеевна.
— Да, Надежда Тимофеевна, — поспешно солгала Тоня, — у меня оставалось немного денег, я зашла в привокзальную столовую.
— Во-первых, не Надежда Тимофеевна, а тётя Надя. Я уже пять лет, как не твоя учительница. А во-вторых, сядь и поешь с нами. Знаю я, как в этих столовых кормят.
Тоня согласилась. В конце концов, есть хотелось страшно, ещё сильнее хотелось пить. Разница между ходьбой в кафе и ходьбой по городу была не только в припекающем солнце, но и в доступности питьевой воды.
За стол Тоня села рядом с Валей, с краю. Незаметно для всех оглядела кухню. Большая часть стен покрыта белым кафелем, пол – коричневым одноцветным линолеумом. В углу примостился небольшой холодильник, на котором Тоня заметила несколько желтоватых пятен. Над газовой плитой была натянута бельевая верёвка, и не успела Тоня удивиться ей – что она тут делает, на кухне? – как Надежда Тимофеевна повесила на неё тряпку, которой только что вымыла чашку. «Да, это лучше, чем над раковиной, — оценила идею Тоня, — высыхает быстрее». Она вспомнила, как Дарья в те редкие дни, когда ей приходилось мыть посуду, оставляла тряпку в раковине, непромытой.
Валя пристально посмотрела на Тоню. «Заметила», — подумала Тоня и отвернулась. Но Валя думала совсем о другом.
— И ты, пока шла сюда, ни разу не пожалела, что помогла Иклимову, ни разу не пожелала забастовщикам плохого? — испытующе глядя на Тоню, спросила Валя.
— Ни разу, — твёрдо ответила Тоня. — Я, как узнала об их требованиях, чтобы безопасность повысили, им желаю только победить и как можно скорее! А плохого я желаю только хозяевам автопарка, которые довели людей до забастовки.
Николай Владленович и Валя переглянулись. Желая сразу же расставить все точки над «и», Тоня быстро, но сбивчиво сказала:
— Вообще-то, я не симпатизировала забастовщикам до того, как познакомилась с их требованиями. Ну а Иклимову помогла потому, что понимала, что никто не должен сидеть за то, чего не совершал!
Николай Владленович торжествующе посмотрел на Валю.
— Вот видишь, Валя, я был прав, когда говорил, что основываться в пропаганде надо не на классовых ценностях, а на общечеловеческих.
— Их нет, — ответила Валя спокойно и уверенно. — Чтобы они были, надо…
— Это я уже слышал, — нетерпеливо перебил её Николай Владленович. — Но вот тебе живой пример: твоя подруга... как вас, кстати? Таня? — обратился он к Тоне.
— Тоня. Полное — Антонина.
— Хорошо, Тоня, — Николай Владленович опять повернулся к Вале. — Так вот, твоя подруга помогла забастовщикам, исходя из общечеловеческого интереса «Никто не должен быть осуждён за то, что не совершал!» И только потом стала симпатизировать им. Я вас верно понял, Тоня?
— Да, верно, — ответила Тоня. — Честно признаться, я и к этой забастовке отрицательно относилась. Думала, что они ради зарплаты себе создают неудобства нам. А потом заинтересовалась и поняла, что к чему.
— Да? а ты знаешь, как бы её обругали некоторые сторонники общечеловеческих ценностей? — делая вид, что не заметила Тониного высказывания, в упор глядя на отца, спросила Валя. — Они сказали бы, что семья превыше всего, что она является главной из их общечеловеческих ценностей. А она, по их логике, пошла против своей семьи.
— И это тоже верно, — сказала Тоня. — Я ведь к родственникам по отцу потому и не обратилась, что они бы меня осудили. Как осудили они в своё время моего отца, ушедшего от мамы. Для них самое страшное преступление — это преступление против семьи. И таких много!
— Не знаю, — устало ответила Валя, — я уже все аргументы перебрала, доказывая этим общечеловекам, что семейные ценности общечеловеческими как раз-таки не являются, потому что они разные не только у разных классов, но и у разных народов.
— Ну допустим, — терпеливо ответил Николай Владленович. — Но речь сейчас не о семейных ценностях. Речь о таких ценностях, как та, которая заставила Тоню совершить свой поступок — «никто не должен быть осуждён за то, чего не совершал». Или – «нельзя брать взятки». Тоже ведь общечеловеческое!
— Но ты же сам рассказывал, сколько горя принесла нашей стране перестройка. И они ведь тоже начинали с первенства общечеловеческих ценностей над классовыми.
— Не о первенстве речь — бог с ним, с этим первенством! Речь о том, что обычные люди, не идейные, легче воспринимают общечеловеческие ценности, чем классовые!
—Николай Владленович, объясните, пожалуйста, о чём вы спорите? — робко спросила Тоня.
— Да спор этот у нас давнишний, — ответил Николай Владленович. — Я говорю, что в пропаганде надо опираться не на классовые ценности, а на общечеловеческие, а она возражает, что главное — классовые ценности, а раз так, то и пропаганда должна быть обоснована на них.
— Что такое «общечеловеческие ценности», я поняла, а классовые ценности что такое? — с жадным любопытством спросила Тоня.
— Классовые интересы у пролетариев и буржуа не просто разные — они противоречат друг другу, — ответила Валя. — Например, пролетарии заинтересованы в отсутствии безработицы, а буржуа — в том, чтобы безработных было как можно больше, тогда меньше можно будет платить зарплату. Поэтому одна из пролетарских ценностей — это право на труд, а одна из ценностей буржуазных – как можно более широкий рынок труда. Но, в отличие от пролетариев, буржуа необходима красивая упаковка для пропагандистской подачи своих интересов. И — буржуа прикрывают эту свою ценность «свободой выбора» — каждый, мол, сам выбирает, где ему трудиться и трудиться ли вообще. И подают буржуа эти свои ценности именно как общечеловеческие.
— Так я что-то не поняла, — Тоня недоумённо посмотрела на Валю, — а разве «право на труд» противоречит «свободе выбора»? Я же помню, как полгода работу искала. Разве я стала бы работать официанткой, если бы у меня был выбор? Ни-ког-да!
— А разве это не прибыльно? — робко вставила Надежда Тимофеевна. — Клиенты ведь чаевые дают? Или теперь уже нет?
— Дают, — неохотно ответила Тоня. Но опасно это — ужас как! Знаете, сколько клиентов приходят, чтобы водки выпить? И представляете, идёшь и боишься, что какой-нибудь пьянчуга за тобой увяжется. А ещё и такие есть, что в кафе ходят, чтобы дебош устроить. Недавно такой дебошир нашего охранника убил, когда тот попытался его утихомирить… И что, стала бы я на такой работе работать, если бы можно было на другом месте? Швеёй, например, или хотя бы уборщицей? Вот Айзире – та стала бы, да, она из другого теста. А сколько ещё таких, как я, не на своём месте вынужденных работать?
Тоня говорила правду. Прорвался гнойный нарыв, зревший с зревший уже третий год, с тех пор, как она, после провала ЕНТ и четырёхмесячных поисков работы, поступила в «Ирли».
Надежда Тимофеевна посмотрела на Тоню сочувствующе. Ей было жалко эту девушку, страдающую от того же, от чего и она — от страха. Но одновременно, она была рада, что встретила единомышленницу, с которой можно поделиться страхами без боязни быть высмеянной или напороться на попрёк Галочкой.
— Не противоречит, да, — неохотно согласилась Валя, но буржуазные идеологи обставляют это так, что противоречит.
— Валя, а нам зачем идти у них на поводу? — спросил Николай Владленович. — Не лучше ли доказывать, как доказала Тоня, что это как раз пролетарские ценности не противоречат общечеловеческим, а буржуазные — противоречат?
На кухню, настороженно потягивая носом, заглянула серая кошечка с белыми пятнами на морде. Увидев чужого человека, она фыркнула, отпрыгнула от двери и галопом умчалась в зал.
Всё время пребывания у Вали Тоня ощущала какую-то непонятную тревогу. Кололо то чаще, то реже, и лишь увидев кошку, она поняла, откуда: Ремуля! Её помойка находится не по пути от кафе к дому Вали, значит, придётся делать крюк.
Валя с отцом ушли в зал, так и не закончив спор. Тоня привычно потянулась к грязной посуде, но Надежда Тимофеевна остановила её:
— Тоня, иди отдыхай, тебе этой посуды и на работе хватает…
— Нет, посудомойщица у нас своя, баба Лора. Я — только разношу блюда, сервирую…
— Баба? И сколько ей лет?
— Семьдесят три уже. Пенсии ей не хватает, вот она и вынуждена работать. — вздохнула Тоня. — Раньше актрисой была, в театре.
Надежда Тимофеевна вздохнула, ей показалось, что Тоня говорит о её будущем. Что её ждёт? Маленькая пенсия, невозможность работать в школе — знает она, как к ней относятся те, кто взятки вымогает, и знает, что у начальства на хорошем счету именно те, кто вымогает. Догадывалась Надежда Тимофеевна и о том, что дело было не только в делёжке взятками с начальством, тем более, что взятки были, по большей части, натуральными — айфоны-смартфоны, украшения, а с недавних пор модным стало дарить натуральные меха… Дело было ещё и в том, что те учителя, которые вымогают подарки — не потребуют увеличения зарплаты, не выйдут на забастовку или митинг протеста.
А дочку она смогла воспитать в своих понятиях, значит, помощь от неё будет сильно ограничена. Значит, что ей остаётся? Искать работу — и довольствоваться тем, что найдёт, какой бы неквалифицированной эта работа ни была. Как баба Лора, как её недавно умершая мать, как тысячи других казахстанских пенсионеров.