В оперном театре премьеры вокруг телефона
Под конец сезона КНАТОБ им. Абая представил ковид-премьеры, с учетом санитарной дистанции: один или три человека на сцене, с бюджетными видео-декорациями. Три моно-оперы прошлого века, эпохи деграданса в искусстве (кроме искусства кино), немелодичные, имеющие короткое содержание и простой смысл.
Первой была моно-опера 1985 года «Ожидание» композитора Микаэла Таривердиева под стихи Роберта Рождественского. Микаэл Таривердиев знаменитый и хороший композитор, свои лучшие произведения написал для кино. Прекрасная музыка к фильмам «Семнадцать мгновений весны» и «Ирония судьбы или с Легким паром». Но его тянуло к высокому, экспериментировал, писал канцоны на сонеты Шекспира, поэзию Цветаевой и прочее в том же духе, обычно их пел невероятно противный дуэт Бесединой-Тараненко, Елена Камбурова или трио «Меридиан», для меня это было из разряда эстетических разногласий с советской властью, такая задушевная советская poshlost. Я была молода и прекрасно помню архаический контекст эпохи перезрелого социализма. Постановщик этой оперы, режиссер Михаил Панджавидзе отнес действие именно туда. Сцену оформил в виде дворика, с будками телефонов-автоматов и песочницей.
В то время вдруг очень актуальной стала тема женского одиночества, бабьей невостребованности, пошли десятки фильмов с героинями Гундаревой, Неёловой, сменив тему разоблачения вещизма и мещанства. И вот на сцене идет поток неструктурированных звуков оркестрового сопровождения и истерика женского вокала, динамически однообразного, сплошное форте, изумляя выносливостью и луженостью сопрано Евгении Смольяниновой. Как она смогла запомнить партию!? Вопрос вопросов. А скорее всего там была и отсебятина. Когда слушаешь и не можешь понять, правильно ли певица интонирует или мимо, потому что кажется фальшиво, но не докажешь. Это как абстрактную картину смотреть, кажется ребенок намалякал или маляр зарихтовал, но за это заплатили сотни миллионов на Сотбис и не докажешь. В обоих случаях чувствуешь себя лохом.
Но не трагедия одиночества, объясняемая демографическими перекосами, была нервом той эпохи, о нет. А то, о чем так страдает режиссер Ермек Турсунов, когда глаголом жжот, что культуры в Казахстане нет, денег на культуру нет и всё пропало. Культурный фон, основа всего, что снималось в кино, печаталось миллионными тиражами, выставлялось на персональных выставках и ставилось на сценах – это были творениями членов. Реально, величайшее достижение социализма – творческие союзы, полное соцобеспечение и госдотация руководящих товарищей из союзов писателей, композиторов, кинематографистов. Литфонд и Музыкальный фонд! Санатории, здравницы и дома творчества. Квартиры улучшенной планировки и госдачи. Планируемое и обязательное к публикации или исполнению коллективами произведения членов творческих союзов, особенно руководящих. Командировки в дома творчества, находящиеся в самых прекрасных природных местах, с ресторанного уровня питанием, только чтобы член Союза написал произведение, которое уже стоит в плане на публикацию. Сыр в масле. (К слову, не все было на дотации, с каждого исполняемого произведения члена союза композиторов отчислялся процент в общак).
Лучше всего об атмосфере творческих союзов сатирически написали Михаил Булгаков в «Мастере и Маргарите» и Василий Аксенов в «Скажи изюм».
Сидела я, слушала этот выхолощенный опус, и понимала, что обласканные властью, благополучные Таривердиев, секретарь правления Союза композиторов РСФСР и глава гильдии композиторов кино Союза кинематографистов, и Рождественский, секретарь Союза писателей СССР просто налудили сочинения гонораров ради, творчески иссякши. Даже история написания этой мини-моно-оперы по заказу Бориса Покровского для Камерного театра, для исполнения Марией Лемешевой, своей падчерицей, единственной исполнительницей в то время, советская до изнеможения.
Поэму Рождественского противно читать.
Ну, приди же,
любимый!
Приди!
Одинокой мне быть
запрети.
Приходи, прошу,
приходи.
За собой
меня поведи…
…Современная женщина,
современная женщина!
Суетою замотана,
но, как прежде, - божественна.
Пусть немного усталая,
но, как прежде, – прекрасная.
До конца непонятная,
только сердцу подвластная.
Современная женщина,
современная женщина,
И так далее, и так далие.
Михаил Панджавидзе и художники - постановщик Гарри Гуммель, по свету Сергей Шевченко, сделали крутую постановку. Наполнили ее смыслами, которых нет ни в поэме, ни тем более в звуковом оформлении, не хочется называть это музыкой. Там и золотая осень, и осень жизни, и метель неприкаянности, все это отражается мультфильмом на видеопроекторы, пока страдающая героиня то обнимает грибок в песочнице, то пытается звонить в будке телефона. Ожидая не пришедшего на первое свидание мужика, с которым познакомилась в брачном объявлении в газете. Ночь прошла, осень прошла, зима настала, а она всё ждет. Длилась эта бодяга 40 минут.
Следующей была мини моноопера «Человеческий голос» Франсиса Пуленка 1958 года на пьесу Жана Кокто 1928 года, тоже на 40 минут. Пьесу Жана Кокто многажды экранизировали, показывали в театре, героиню играли артистки Ингрид Бергман, Тильда Суинтон, оперу пели Джесси Норман, Рената Скотто, Галина Вишневская. Это произведение имеет большой культурный бэкграунд. Брошенная женщина в любви, в неврозе, на грани суицида.
То, что показали на у нас, в русском переводе, примитивное и пустое. Мы слышим одну половину диалога: «да, нет, ты очень добрый человек…», невозможно представить, что может говорить абонент, когда успевает вставить фразу токующей героине. Музыка имеет джазовое звучание, но фриссона, то бишь мурашков и удовольствия не вызывает. Такое же надуманное, выхолощенное и вымороченное произведение. Антураж – квартира в Париже. Постель, шкафы в виде телефонных будок, красный телефон, героиня в неглиже. Видеоряд, героиня заключена в кабинку, никакого открытия смыслов и впечатления не производит. В конце героиня нарядилась в костюм телефонной будки. И эта режиссерская находка инсайта не вызывает. Ну одела! Эту минимоно подзвучили микрофонами, был громкий звук из динамиков, который мешал Венере Алпысбаевой перекрыть оркестровку в кульминационных моментах. Вокально, эта опера была приятнее на слух, певица заставила прислушиваться к словам, достигла качественной фразировки. Но петь там нечего. Мелодий нет, больше речитатив, каждая пропетая фраза до раздражения однообразно звучала с подъемом интонации вверх.
Третья коротенькая опера Джанкарло Менотти «Телефон» 1947 года совсем пустяковая бравурная ерундовина с песнями и плясками, с третьим лишним в костюме телефона. Мужчина хочет признаться в любви, а женщине все время свиристит по телефону. Пришлось ему выйти и позвонить ей. Постановщики добавили глубокомыслия, намекнув о жизни в гаджетах, показав в декорациях Нокию и Айфон. Все равно смысл остался убогим, музыка из тех, что не уму ни сердцу, но, в отличие от первых двух, в рамках академической традиции. Порадовало колоратурное пение Зарины Алтынбаевой и настоящие дуэты с баритоном Толегеном Рахымбаевым.
Рассадка в зале была шахматкой, аншлага не было в помине, билеты можно было купить вплоть до представления. В зале сидели курсанты – показатель бедственной не популярности и плохих сборов. В антракте посчитала своим долгом обратится к юным и прекрасным милицейским курсантам, умоляя не принимать показанные образчики за оперу.
Все три оперы остроумно и логически объединены вместе, вокруг телефона, по нарастающей, в первой мужчина не явился, во второй он на том конце телефонного провода, в третьей мужчина уже на сцене, поет и пляшет. И в этом слабость постановки, концентрация мудовых рыданий зашкаливает, становится невыносимой. Хочется разбавить монотонность представления. Если театр так уж хочет отоварить два с половиной часа представления, то надо брать на выбор одну из двух опер - про отечественную жертву хера Симы*, или про иностранную жертву херра Симы, в конец ставить бравурный багатель Менотти, а посередине дать иное, балет Петрушку там, или оперу про трех поросят.
Фотографии Елены Петровой.
* - Шутка Фаины Раневской о жертве Херасимы. Сима это молчел некой гримерши, которая всем рассказывала перипетии своих с ним отношений и страдала по нему.
