Открытие Америки 2 (продолжение)

Наш крайслер нырнул в тоннель Форт Питт, вынырнул на мост Форт Питт и впереди выросли небоскрёбы и тучерезы питтсбургского даунтауна. До конца срока аренды автомобиля ещё оставалось время, и мы поехали искать Музей естественной истории имени Карнеги.

Дар Эндрю Карнеги

Большие пенсильванские реки Мононгахила и Аллегейни, сливаясь в виде буквы Y, дают начало реке Огайо – притоку матери американских вод Миссисипи. Треугольный даунтаун в междуречье, застроенный небоскрёбами и тучерезами, называется «Золотым треугольником», а самый кончик даунтауна с фонтаном, лужайками и деревьями называется парк Point State. Большой круглый фонтан и возвышающаяся над городом гора Вашингтон с реликтовыми фуникулёрами – одни из символов Питтсбурга.

Таким же символом является имя Эндрю Карнеги. Бедный иммигрант из Шотландии к концу XIX века ставший крупным бизнесменом – основателем кампании «Carnegie Steel» по производству дешёвой и высококачественной стали, которая прославила главный город на «Железном поясе» Америки, в начале XX века, продав бизнес, стал идеологом и отцом-основателем американской благотворительности. Стальной магнат, превратившийся в борца с засильем мирового империализма, был старшим современником другого идеолога борьбы с высшей стадией капитализма, и таким же бородачом маленького роста, как и Ленин. Но, если кремлевский мечтатель и авантюрист соблазнял людей миражами и химерами, высылал ученых из страны, а несогласных сажал в концлагеря или расстреливал, то питтсбургский филантроп и меценат раздавал ученым гранты, открывал школы, библиотеки, музеи и благотворительные фонды, финансировал строительство зданий науки и культуры. Если от вождя мирового пролетариата остались лишь святые мощи в московском Мавзолее и более 7000 типовых памятников, то от вождя американской филантропии кроме школ и библиотек остались уникальные объекты науки и культуры: четыре музея и университет в Питтсбурге, концертный зал в Нью-Йорке, Институт науки в Вашингтоне, обсерватория в Калифорнии, Дворец Правосудия в Гааге, несколько благотворительных фондов, действующие до сих пор по всему миру. При этом в Америке нет его памятника. Карнеги считал, что идолопоклонство – варварский обычай; ему установлен лишь один памятник на родине в Шотландии...

Музейный комплекс имени Карнеги занимает целый квартал по Форбс авеню. Слева и справа от собственно Музея естественной истории расположены Музей Искусства и Концертный Холл, за углом в глубине – библиотека. Перед парадным входом в бронзовых креслах сидят бронзовые Галилей и Микеланджело, олицетворяющие науку и искусство; чуть далее – Бах и Шекспир, олицетворяющие музыку и литературу. Помпезный фасад украшают колонны и скульптурные группы в античном стиле, на фронтоне выбита надпись: «Это здание, посвященное литературе, науке и искусству – дар Эндрю Карнеги народу Питтсбурга». Рядом на зелёной лужайке пасётся «малыш Dippy» – огромный динозавр-диплодок, сделанный из стеклопластика в натуральную величину. Его изображение стало символом Музея, как «дома динозавров», и тиражируется на буклетах, бейсболках, сувенирах и прочей атрибутике.

Внутри музея под стеклянным куполом центрального зала стоит главный экспонат – настоящий скелет огромного диплодока – «малыша Диппи»; рядом – знаменитый суперхищник Тиранозавр-рекс и его травоядные жертвы. Есть также палеонтологическая лаборатория, у которой одна из комнат со стеклянной стенкой, служит своеобразной  интерактивной экспозицией. Над ней крупная светящаяся надпись «PaleoLab», а через прозрачную стену посетители могут видеть, как происходит обработка ископаемых костей.

Правда, в этот раз комната была пуста. Быстро обойдя три этажа музея, я долго стоял возле стеклянной стены, ожидая появления хотя бы одного сотрудника Палеолаба, пока дочь не напомнила, что подходит время сдачи крайслера, и мы поехали искать нужную стоянку.

Пешком по Питтсбургу

В парке Пойнт Стэйт тугие струи воды круглого фонтана с шумом взмывают вверх и, рассыпаясь на ветру, переливаются ореолом радужных искр. На лужайках белыми линиями размечены контуры бывшего форта Питт, на дорожках под клёнами гуляют туристы, под ногами шуршат пожелтевшие листья, и воздух полон их горького аромата.

А когда-то давно здесь благоухала, как сказал бы Лонгфелло – автор поэмы «Гайавата»: «Влажной свежестью деревьев, голубым дымком вигвамов, гулом рек и водопадов, наполняя негой воздух, лесная страна Woodlаnd, где краснокожих было столько же, как листьев на деревьях». А у слияния рек располагалась индейская деревушка Диондега.

В 1758-м английский отряд генерала Форбса основал на речной развилке форт для торговли с индейцами, назвав его Pitt. А в 1763-м индейцы под предводительством великого сахема Понтиака восстали против англичан и окружили форт...

Ныне на выходе из парка – музей «Форт Питт» с картинами, фотографиями и диорамами истории города, с портретами и цитатами, как английских колонизаторов, так и местных индейских вождей, в том числе Понтиака, который призывал соплеменников объединиться и прогнать англичан. А английские генералы называли Понтиака «смутьяном и мятежником, подрывающим влияние Британской империи». Через несколько лет он погиб в междоусобной борьбе, а ныне признан американским национальным героем (автоконцерн «GM» до 2010-го выпускал модели под маркой «Понтиак»). Портрет и судьба Понтиака напомнили судьбу Кенесары хана. Ведь он тоже мечтал объединить казахов, а русские генералы называли его: «Разбойником, смутьяном и мятежником, который с шайкой киргиз-кайсаков разжигает пожар войны с Российской империей». Через несколько лет он тоже погиб в междоусобной борьбе с киргизами, а ныне признан национальным героем.

Но повторялись не только судьбы вождей. Город Кокшетау был основал казачьим отрядом подполковника Григоровского в 1824-м, как русский торговый приказ; над городом возвышается сопка Букпа, а две реки Шагалалы и Кылшакты сливаются в озеро Копа. Другим казачьим отрядом майора Перемышльского в казахском урочище Алматы был основан русский форпост Верный; и над ним также возвышалась Веригина гора, переименованная в Коктюбе. В 1837-м казахи тоже восстали против строительства в Сарыарке русских форпостов, сожгли Акмолинский... но восстание было подавлено. Сакен Сейфулин в поэме «Кокшетау» воспел горы, озеро Бурабай и казахские легенды, так же как Генри Лонгфелло в поэме «Гайавата» воспевал страну Вудлэнд, озеро Гитчи-Гюми и индейские легенды.

Выйдя из музея, мы перешли по мосту Форт Питт на южный берег Мононгахилы и на нижней станции фуникулёра «Дюкен» сели в древнюю красную вагонетку, которая, скрипя и дребезжа, покатилась вверх по зеленому склону горы Вашингтон, бывшей когда-то Угольным холмом. Верхняя станция оказалась смотровой площадкой с платными биноклями. Нашарив в кармане несколько квотеров – 25 центовых монет, я оживил один из двух и навёл на парк с лужайками. Под вооруженным взглядом на расчерченном месте вместо лужаек выросли деревянные постройки форта, и в разыгравшемся воображении под клёнами вместо туристов появились индейцы, окружили форт и бросились на штурм. За стенами забегали солдаты в красных мундирах, раздались выстрелы из ружей, грохот пушек, свист огненных стрел, пронзительные крики нападавших, гул пожара и стоны раненных. Вон и сам Понтиак убеждает соплеменников:

  Мы должны прогнать английских солдат в красных шкурах.

    Мы должны перекрыть им все пути,

  Чтобы они никогда не вернулись на наши земли...

Но индейцы взять форт Питт не смогли...

Акмолинский окружной приказ тоже попал в осаду. Вон жигиты Кенесары хана обстреливают деревянную крепость огненными стрелами, а затем с гиканьем бросаются в атаку. Слышаться родовые кличи-ураны: «Алдияр!»... «Ойбас!»... «Акжол!»... Но тут квотеры закончились и шторки бинокля закрылись.

По гребню горы идёт улица со смотровыми площадками – Grandview авеню. Мы пошли по тротуару и на одной из площадок с биноклем и видом на «Золотой треугольник» я снова воспользовался вооруженным взглядом. Снова включилось воображение. Но теперь на берегах Мононгахилы возник пейзаж времён «города стали и смога». Баржи везут по реке железную руду, сталелитейные заводы гудят и дымят трубами, из шахт на Угольном холме поднимается угольная пыль, фуникулёр спускает по склону на Угольный вокзал вагонетки с антрацитом...

    Сталь и уголь, пот и труд превратили Питтсбург в бляху

  на «Железном поясе» Америки.

  Вслед за этим клубы дыма, тучи сажи поглотили Город стали

  Как в аду с закрытой крышкой задыхался даунтаун.

  А потом энергокризис, безработица, разруха...

  Заржавел «Железный пояс».

И снова воображение перенесло через океан на просторы республики после развала Союза:

Моногорода и военные объекты Казахстана: Аксуек, Володаровка, Приозёрск, Чаган и другие оказались в таком же состоянии. Зимой в жилых домах – размороженные радиаторы, неработающие туалеты, торчащие из окон трубы печек-буржуек, для детей – грелки из пластиковых бутылок, наполненных горячей водой. А вскоре опустевшие города-призраки лишь слепо пялились глазницами разбитых дверей и окон. Этот ужас был посильнее чёрного смога. Если американский капитализм загнивал социально, то советский социализм сгнил капитально и, в конце концов, рассыпался словно трухлявый пень...

Квотеры закончились и шторки бинокля закрылись. Я оторвался от окуляра и тряхнул головой. В чистом осеннем воздухе по небу плывут пышногрудые облака, солнечные блики играют на воде и на стеклах самой высокой башни-тучереза UPMC и весь «Золотой треугольник» напротив переливается золотым сиянием. Воистину улица – авеню «Великолепных Видов»!

– Куда же делся прокопченный и ужасный «город стали и смога»? – спросила Ажар.

– Власть и бизнес договорились. По программам «Ренессанс» Питтсбург возродился из чёрного смога, как Феникс из пепла. Старые заводы безжалостно взрывали и демонтировали; угольные шахты засыпали; отравленную землю промзон заменили на свежую и превратили в парки; на пустырях построили стадионы; Угольный холм пробили туннелем хайвэя Форт Питт; из заброшенных складов руды и угля сделали музыкальные клубы и художественные галереи. Видишь аббревиатуру UPMC? Это реклама Медицинского центра университета «Pitt». Вон бейсбольный стадион, а вон хоккейный. В результате индустриальный Steel&Smoky Сity, отряхнув с себя сажу и копоть, преобразился в постиндустриальный мегаполис Education&Medicine&Science сервиса, и к концу XX века стал одним из самых креативных городов Америки.

Мы дошли до конца авеню и до станции другого фуникулёра «Мононгахила». Я хотел спуститься вниз по склону пешком, как в детстве с Веригиной горы. Нашлась даже старая тропа с каменными ступенями и железными перилами, но была заброшена и заросла бурьяном так, что продирался по ней, как по джунглям, а через несколько десятков метров оказалась перегорожена деревянным щитом. Пришлось вернуться и спуститься в жёлтой вагонетке фуникулёра. Внизу, пройдя мимо бывшего Угольного вокзала, превращенного в торговый центр, мимо настоящего конвертера Бессемера – памятника сталелитейному прошлому Питтсбурга, мы перешли Мононгахилу по синему мосту Смитфилд и углубились в каменные джунгли «Золотого треугольника».

Верчу головой, как локатором. Вверху шпили небоскрёбов, по сторонам – микс от готики до модерна, внизу – старая каменная брусчатка тротуаров с каменными бордюрами, на которых у перекрестков выбиты названия улиц, не изменившиеся со времен укладки (может 100, а может больше лет назад) и совпадающие с современными указателями на синих табличках. Да, дойчамериканцы соблюдали немецкий порядок. Это вам не Алматы, где названия улиц менялись как минимум 3 раза, ну а бордюры – при каждом новом мэре города. Показываю дочери на выбитые названия: «Вот он, deutsche Ordnung!». Cедьмая авеню закончилась ярко-желтым стальным мостом через Аллегейни имени Энди Уорхола. За мостом, слева возвышается серое угрюмое семиэтажное здание-коробка – музей знаменитого художника. Тоже, кстати, детище «Ренессанса» и фонда Карнеги. В большом и гулком фойе, на стене, подсвеченная специальными лампами, висит огромная фотография художника, развалившегося на любимом красном диване, как на троне. Под фотографией стоит этот самый красный диван. Я бесцеремонно плюхнулся на него и также развалился, отдыхая и подпитываясь энергией короля поп-арта.

Постмодерновая внутренность музея оказалась полной противоположностью его унылой внешности. В больших и наполненных светом залах представлены экспонаты поп-арта XX века, сверкающие буйством цветов и красок. Яркие и дерзкие картины, как фотографии, и фотографии, как картины, бросают вызов классике и модерну и показывают язык всей прежней живописи; а коробки товаров конвейерного производства стоят на подиуме, как образцы конвейерного искусства.

Мы ходили и глазели, удивляясь этому апофеозу иронии и сарказма, этой пощечине общественному вкусу и передразниванию снобизма художественных галерей.

– Папа, его картины мало похожи на искусство. Не картины, а идеи.

– Да, Ажар. Но эти идеи изменили мир.

Как и в музее Дали, здесь тоже есть интерактивный экспонат – зал «Серебристых облаков». Пустая комната на 5-м этаже наполнена большими и маленькими подушками с гелием, окрашенными серебряной краской. Подбрасывая их, как облака или толкая, как тучи, можно почувствовать себя небесными богами.

Наигравшись, как боги, мы покинули музей и вышли на Огайо-стрит – улицу, ведущую в район, где когда-то обитали немецкие рабочие сталелитейных заводов. У перекрёстка, в небольшом скверике стоит большой щит из красного пластика с готическими силуэтами старых зданий и надписью:

  Welcome to Deutschtown

    А national historic district

Вот он Дойчтаун – немецкое сердце Питтсбурга! Узкие двух и трёхэтажные кирпичные дома жмутся вплотную друг к другу, как книги на книжной полке. Ажурные фронтоны, высокие окна, потёртая краска создают эффект европейской старины. Но улица далека от немецкой аккуратности и теперь заполнена не бюргерами или рабочими, а праздными афроамериканцами сомнительного вида, в штанах, опущенных ниже ягодиц и с неизменным косячком в зубах. И в воздухе витает запах не сосисок с капустой, а этих косячков, и пиво в баре не немецкое, а американское... И дочь с насмешкой сказала: «Вот тебе, папа, и deutsche Ordnung...  Хотя, в другом кафе всё-таки попробовали вкус немецкого брецеля с кунжутом.

А вот водители питтсбургских автобусов приятно удивили. Белый мужчина и чёрная женщина не стали брать денег за проезд и махали рукой. А когда мы стояли на остановке с вещами, черная женщина-водитель остановившегося автобуса перегнулась и спросила куда нам нужно, пригласила в салон и тоже не взяла деньги, махнув рукой.

Ночью мы сели в автобус, идущий в Нью-Йорк. 

  Продолжение следует