Исторический рассказ «Хадж Абдул-Азиз хана»
Исторический рассказ «Хадж Абдул-Азиз хана».
В 1681 году к Исфагану, столице тюркского государства Сефеви Даулети в Иране, подъезжал караван, состоящий из пожилых всадников на низкорослых лошадях степной породы «Жабе». Эти маленькие лошади с большой головой родом из Дашт-и-Кыпчка, несмотря на свою невзрачную внешность, чрезвычайно выносливы: аламан-байгу, длина которой может составлять от нескольких десятков до сотни километров, не выдерживает ни один арабский скакун, такую дистанцию могут проскакать только «Жабе». К тому же лошади «Жабе» не требуют особенного ухода, в выдерживают, как сибирские морозы, так и маваранахрскую чиллю. Всадники были одеты в скромные белые чапаны, только дорогая сбруя и оружие, инкрустированные серебром выдавали их высокое происхождение. На головах были повязаны чалмы тоже белого цвета. В конной процессии выделялся один человек своим чрезвычайно тучным телом, что все же не мешало ему ловко сидеть в седле, этот человек был бывший хан Бухарского ханства Абдул-Азиз из династии Аштарханидов. Абдул-Азиз был такой полный, что говорили в его сапоге мог целиком спрятаться четырехлетний ребенок.
В 1556 году проклятый русский царь Иван Грозный занял Астрахань и Астраханское ханство перестало существовать, тогда Яр-Мухаммед с преданным ему племенем Алчин бежал к родственнику Абдулле Шайбани в Бухарское ханство. Выдал Абдулла свою сестру за сына Яр-Мухаммада Джан-Мухаммеда. Когда династия Шайбанидов стала клониться к упадку, то узбеки подняли на белой кошме Дин-Мухаммеда, внука Яр-Мухаммеда. Абдул-Азиз был пятым правителем из династии потомков Астраханских ханов в Мавараннахре.
«Через несколько лет мне будет уже семь десятков лет, вся жизнь прошла, сколько грехов я совершил, сколько крови пролил? Будет ли мне прощение Аллаха?», думал покачиваясь в седле Абдул-Азиз. «Прав был ли я, когда занял престол отца, а отец отправился в изгнание?», терзал он себя многолетними упреками. «Да, я был прав, отец развалил страну, с севера угрожали казахи, с юга правители Индии, потомки Темирлана, с востока другие тюрки – Сефевиды», продолжал он спорить с самим собой.
Когда его отец Надир-Мухаммед хан призвал шаха Джахангира, потомка Бабура и Темир бека Барласа из Индии, а тот занял Балх, то Абдул-Азиз сделал неожиданный шаг, он попросил помощи у тех, с кем его отец вел войны: узбеков Хивинского хана, казахов Казахского ханства и каракалпаков. Абдул-Азиз султан лично отправился в Ташкент, узбеки, казахи и каракалпаки собрали курултай. Триста тысяч человек с одним лаком конных казахов повязали пояс для помощи Бухарскому ханству. Во главе с Ялангуш бахадуром Алчином они отвоевали Балх, а отец бежал в Иран к Сефевидам. «Хан-и тахт шах», «хан трона шах» - остроумная хронограмма, сочиненная поэтом в честь этого события, арабские буквы в этой строке, так же означают цифры 1065 от хиджры, то есть год вступления Абдул-Азиза на трон Бухарского ханства.
«Не за власть я боролся, а за государство и благоденствие узбеков!», продолжал бесконечный спор с самим собой Абдул-Азиз.
Не жалел денег Абдул-Азиз на постройку мечетей и медресе, сам любил науки и учредил множество вакфов – пожертвований в пользу студентов медресе и библиотек. Но он чувствовал, что всего этого было мало для искупления, а в этом году Абдул-Азиз хан принял для себя важное решение, он отказался от ханской власти и всех богатств в пользу своего младшего брата Субханкули и отправился в хадж. Абдул-Азиз оставил все мирское, одел простую одежду и в сопровождении своих ровесников, таких же стариков, как и он отправился в Мекку. Сопровождали Абдул-Азиза старые воины из племен Алчин, Кунгират, Мангыт, Найман и других узбекских племен, всю жизнь проведшие в войнах.
За три фарсаха до столицы Исфагана узбекскую делегацию встретил первый визирь государства Сефеви Даулетишейх Али Хан Зангане. Свита шейх Али Хана была на длинноногих арабских скакунах под дорогими попонами, на головах были чалмы с двенадцатью пурпурными полосками, символизирующие шиитских имамов. Богатая одежда подчеркивала высокий статус представителей великой империи Сефеви и их процессия резко выделялась перед скромным узбекским караваном паломников. Абдул-Азиз хан и все его боевые товарищи были одеты в простые полотняные одежды, белые изнутри и снаружи, и восседал он на коне, который внешне не выглядел впечатляюще, однако, как шептались иранские тюрки, конь настоящий, стоит много денег: поскольку узбекские кони отличаются не внешней красотой, а быстротой и выносливостью.
Абдул-Азиз уже не был ханом могущественного Бухарского ханства и правитель империи Сефевидов посчитал, что лично встречать его нет необходимости, в это время Сулейман Сефеви просто развлекался на охоте.
Абдул-Азиз не найдя взглядом Сулеймана в шиитской делегации нахмурил бровь, хоть он уже и не был ханом, но не увидев среди встречающих равного себе по рождению и положению шаха, посчитал это оскорблением и лично себя, и всего Туркестана. Поэтому, когда Али-Хан соскочил с коня, вся узбекская делегация тоже слезла с коней, но Абдул-Азиз остался в седле, всем своим видом показывая, что намерен проехать мимо столицы, не заезжая в Исфаган.
Положение становилось щекотливым и грозило перерасти в крупный государственный скандал, но спас положение Али-Хан, не даром он был первым лицом в государстве после шаха. Али хан встав перед сидящим на коне Абдул-Азизом прижав руку к сердцу продекламировал стихи Алишера Навои:
«Дўстларға вафо қилмағилиғ айб эрур, Умрни беҳуда заво қилмағилиғ айб эрур. Юз яхшилик этсанг-у, ёмон бир қилсанг, Юз яхшиликни адо қилмағилиғ айб эрур».
«Не быть верным друзьям - это позор. Тратить жизнь попусту - это позор. Если сделал сто добрых дел, а потом одно плохое, Стирать [забывать] те сто добрых дел - это позор!».
И дальше продолжил: «Высокопоставленный и высокочтимый, обладатель величия и благородства, украшение престола и государства шахиншах государства Сефеви даулети, чье изложение и изъявление приносит безмерную радость сердцам преданных друзей и облагораживает душу искренних доброжелателей, прислал Вам тысячу извинений, что не смог лично встретить Вас - падишаха Туркестана Абдул-Азиз хана, - опоры Бухарского ханства и защитника власти, обладателя перстня храбрости и удачливости, благородного и самоотверженного, жемчужины ларца счастья, сокровищницы тайн наместника Божьего, блюстителя законов преданности и доброжелательности, доверенного и приближенного престола, обладающего мудростью знаний, наследника величайших и высочайших, продолжателя высокого рода Чингизхана и нашего драгоценного родственника (бабушка Абдул-Азиз хана была родов из мешхедских сеидов, то есть родственников фамилии Сефеви). Наше сердце, наполненное чувствами давней дружбы и любезности, постоянно желает усиления Вашего могущества и возвышения Вашего положения! Шахиншах смиренно просит Вас стать его гостем и предоставляет Вам, что бы отдохнули после тяжелой дороги, свой дворец!».
Абдул-Азии был любителем поэзии и очень добрым человеком, рассказывают,что один бухарский поэт составил дерзкое двустишие высмеивающего полноту хана:
«Господь дал Абдулазиз-хану тучное тело, Голову вроде гудунга и задницу, подобную табангу**».
*гудунг – большая деревянная болванка.
** табанг – большая плетенная корзина.
Доносчики не замедлили передать хану его смысл. Поэта потребовали во дворец, и тот несчастный, прощаясь с жизнью, знал наверняка, что стихи из оды его жизни будут приведены к молчанию полустишием меча расправы. Трепеща и дрожа за свою жизнь, он явился во дворец.
Хан сказал: «Мулла, слышали мы, что ты про нас составил невежливое стихотворение. Наш совет тебе таков: то, что ты сказал про нас, ты после этого не будешь говорить ни про кого другого». И приказал выдать ему десять тысяч динаров, почетный халат и отвести тысячу джерибов земли, годной для земледелия.
Когда поэт увидел такую к себе милость и эти пожалования, он сказал: «Если бы сегодня хан разорвал меня на тысячу частей и с корнем бы истребил все мое потомство, мне это было бы легче перенести, чем испытать тот стыд, который пробудили во мне его милости. Он сконфузил меня на всю мою жизнь, и поистине та расправа была бы для меня более легкой!». После этого он покинул родную Бухару и уехал в Индостан, больше его никто не видел.
Поэтому после приветствия шейха Али-Хана Абдул-Азиз расплылся в улыбке и принял извинения. Затем узбекская делегация со всеми государственными почестями проследовала в царский сад через ворота Токчи, откуда путь вел к представленному им дворцу.
От дворца Али-Капу на протяжении целого фарсаха вдоль пути, по которому должен был проследовать этот узбекский правитель, были рядами расставлены воины со своими барабанами и флейтами, пышно разодетые, не считая также празднично разукрашенных всадников. В конце этого пути были расстелены дорогие ковры из шелка, золота и серебра. Были также подготовлены ткани, которые спустя день после прибытия Бухарского хана были преподнесены ему шахом Ирана на восемь тысяч туманов
Во вторник пятого дня летнего месяца 1681 года в три часа утра, спустя два дня, падишах государства Сефеви Даулети прибыл к Абдул-Азиз хану, чтобы лично принести извинения и приветствовать его. Они оба сели верхом на коней, причём узбекский правитель находился по правую руку и в окружении всех своих придворных сопроводил, восседая на коне, своего гостя по выложенной на расстояние в половину фарсаха и украшенной шелком, золотом и серебром дорожке.
Перед ними шествовали четыреста слуг в одеждах, шитых золотом и серебром. Лошади были украшены сбруями, отделанными жемчугом, рубинами и другими драгоценными камнями. Седла были отделаны золотом, ничего краше нельзя себе представить.
Шах сопроводил его до ворот дворца, который был приготовлен для Абдул-Азиз хана и его товарищей, но не вошел внутрь, а зачитал несколько заранее подготовленных приветствий и, отведав вместе со всеми несколько блюд приветственного завтрака, устроенного перед входом во дворец, снова вернулся к себе.
Затем Сулейман шах устроил обед для хана Бухарского ханства. Все шатры, которые были устроены для булочников, продавцов фруктов и другого продовольствия, были снесены для того, чтобы освободить площадь и сделать её обозримой вдоль и поперёк из зала. Большое число пеших воинов стояли в парадном строе вплоть до входа в большие ворота, ведущие в прекрасный двор: по правую руку был вход в зал Чехель-Сотун, который украшали сорок колонн, где шах Ирана впервые принимал узбекского хана. Этот зал был прямоугольным, достаточно старым, и с западной стороны он вплотную соприкасался со стенами царского дворца, где есть дверь, ведущая в Али-Капу. В сорока футах от дверей этого здания находится большой пруд, со всех сторон окруженный аллеями для прогулок, вдоль которых рядами стояли пешие воины со щитами, а с правой стороны от тех аллей можно было увидеть двенадцать или пятнадцать лошадей, прекрасно убранных драгоценными камнями. И все принадлежности - подковы, гвозди, молотки, гребни, всё, что использовалось в конюшне, всё было отделано золотом.
Всё помещение отделано таким толстым слоем позолоты, что несмотря на многие годы, она нисколько не поблекла и не отшелушилась
Оба зала были застелены шёлковыми коврами, во многих местах отделанными цветами из золота и серебра. Их можно было видеть под там и тут стоящими подсвечниками из тонкого кованого золота. Суфа в центре зала также покрыты коврами из шёлка с золотым шитьем. На месте, где восседали шах и хан, лежали две подушки, наполненные хлопком и отделанные золотой и серебряной вышивкой по тончайшим индийским тканям, украшенные по краям золотом и жемчугом. По обе стороны от возвышения на ковёр были поставлены скамеечки для придворных. Персидские придворные стояли все по левую руку от своего царя, как и придворные узбеки, а по правую руку от царя стояла его знать, ещё одну группу составляли послы других стран. При входе на возвышение расположились придворные музыканты.
Сулейман шах при подаче разных блюд подавал знак распорядителю - тамаде, чтобы тот веселил присутствующих. Также и воины, которые при этом присутствовали, с обнаженными саблями и щитами склонялись в глубоком до земли поклоне перед шахом и ханом и уходили, а на их месте появлялись следующие и проделывали то же самое.
После завершения первой части обеда были сняты скатерти, а на их место постелили новые из полотна, расшитого золотом и серебром, и подали шербет, гранатовый сок и другие подобные яства. Через некоторое время подали фесенджан в таком огромном количестве, что каждому досталось не менее двух или трёх позолоченных тарелок, наполненных этим блюдом, из которых каждое отличалось цветом - красным, белым или чёрным, приготовленное из различного вида птицы: куры, каплуны, фазаны и куропатки.
Перед расставлены шахом и ханом различные блюда и подносы, покрытые салфетками с позолотой. Иной раз лишь четверо слуг могли внести один такой поднос. Золотых блюд с золотыми крышками было более четырех сотен. Когда обед закончился, правитель узбеков попрощался с шахом Ирана.
Абдул-Азиз хан остался доволен тем, как встретил его Сулейман Сефеви, ведь в Иране он представлял весь Туркестан, но дорогих подарков не принял, так как совершал хадж и выехала процессия из Исфагана в таких же скромных белых полотянных одеждах, в какой и заехала.
Проезжая горы Шенгаль в Курдистане узбекские паломники увидели сидящего на камне худого старика в старой заношенной одежде, широких шароварах, когда-то бывшей нарядной, а теперь изодранной безрукавке, которая уже не защищала владельца от пронзительного холодного ветра.
«Добрый человек, правильно ли мы держим путь на благословенный Аллахом город Багдад?», учтиво обратились к мужчине паломники.
Старик хмуро посмотрел на паломников и неожиданно визгливым голосом закричал: «Этот перевал принадлежит эмиру езидов Баверу, надо заплатить, что бы безопасно пройти его!».
Абдул-Азиз кивнул Хашхаль-бию Катагану, бывшему диван-беги в Бухарском ханстве, а теперь исполнявшего обязанности казначея каравана. Хашхаль-бий кинул несколько золотых динаров старику, то быстро подобрал их и как юноша резво взобрался на гору и пропал.
Узбекский караван продолжил свой путь, но за следующим поворотом дороги остановился, впереди им преграждал путь группа конных, в руках у них были дубинки, копья, направленные на паломников и луки, а у некоторых на поясах висели сабли. Рядом со всадниками стоял тот самый старик в оборванной одежде и указывал пальцем на них.
Старик визгливо закричал: «Эмир Бавер приказывает сойти с коней и положить на землю оружие!».
Рустем аталык Кенегес обратился к Абдул-Азизу: «Хан! Мы столько лет проливали кровь за благоденствие нашего государства, отступим ли мы перед какими-то разбойниками?».
Другие седые ветераны поддержали: «Честь дороже жизни, на каждого из нас приходится не больше пары бандитов! Умереть в хадже, не это ли наша задача?».
Абдул-Азиз обвел глазами своих спутников: больше не было стариков, в глазах их заиграл блеск, плечи расправились, теперь это были воины. Абдул-Азиз снова ощутил себя тем, тридцатилетним молодым мужчиной полным сил, который вместе с Ялагтуш батыром Алчином вел войско на штурм Балха.
«Аллаху Акбар! Барекельды! Атакуем!», ответил Абдул-Азиз своим старым боевым товарищам. Ветераны жилистыми старческими, но уверенными руками, вложили стрелы в луки и разом выстрелили, несколько разбойников были поражены. Через несколько секунд каждый узбек послал еще по стреле, а потом и еще.
Затем Абдул-Азиз хан выхватил саблю, закричал древний уран – клич потомков Чингизхана «Аркар» и поскакал на бандитов, его клич подхватили ураны других узбекских племен «Аруак!», «Шаулы-Шаухай!», «Едиге!», «Катаган!», «Алаш!». Не ожидавшие такого напора шайка бандитов позорно ретировалась с поля боя.
Эпилог.
Абдул-Азиз-хан скончался в 1683 году во время хаджа в Мекку и похоронен там.
Рисунок: Портрет Абдулазиз-хана. Российский царский титулярник, 1672 год.
